Неточные совпадения
— Восстали
солдаты Ростовского
полка. Предполагается взорвать мосты на Николаевской железной дороге. В Саратове рабочие взорвали Радищевский музей. Громят фабрики в Орехове-Зуеве.
По дороге на фронт около Пскова соскочил с расшатанных рельс товарный поезд, в составе его были три вагона сахара, гречневой крупы и подарков
солдатам. Вагонов этих не оказалось среди разбитых, но не сохранилось и среди уцелевших от крушения. Климу Ивановичу Самгину предложили расследовать это чудо, потому что судебное следствие не отвечало на запросы Союза, который послал эти вагоны одному из
полков ко дню столетнего юбилея его исторической жизни.
— По пьяному делу. Воюем, а? — спросил он, взмахнув стриженой, ежовой головой. — Кошмар! В 12-м году Ванновский говорил, что армия находится в положении бедственном: обмундирование плохое, и его недостаточно, ружья устарели, пушек — мало, пулеметов — нет, кормят
солдат подрядчики, и — скверно, денег на улучшение продовольствия — не имеется, кредиты — запаздывают,
полки — в долгах. И при всем этом — втюрились в драку ради защиты Франции от второго разгрома немцами.
— В Семеновском
полку один гусь заговорил, что в Москве
полк не тех бил, — понимаешь? Не тех!
Солдаты тотчас выдали его…
Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр ** гусарского
полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, [Рекрут (устар.) — солдат-новобранец, лицо только что призванное на военную службу.
Булочные получали заказы от жертвователя на тысячу, две, а то и больше калачей и саек, которые развозились в кануны праздников и делились между арестантами. При этом никогда не забывались и караульные
солдаты из квартировавших в Москве
полков.
В Твери его схватили и отправили в
полк, как беглого
солдата, в цепях, пешком.
Сосны чрезвычайной прямизны шли мимо саней, как
солдаты, высокие и покрытые снегом, из-под которого торчали их черные хвои, как щетина, — и заснешь, и опять проснешься, а
полки сосен все идут быстрыми шагами, стряхивая иной раз снег.
Она жила на Морской. Раз как-то шел
полк с музыкой по улице, Ольга Александровна подошла к окну и, глядя на
солдат, сказала мне...
После того, как он был произведен в генералы и отправился на войну,
солдаты его
полка поднесли ему медаль в форме сердца с надписью: «Боже, храни тебя за твою к нам благодетель».
— Ну, а в Польше-то каково житье? — спросил плешивый старик, что рядом с
солдатом уселся. — Сынок у меня там в
полках службу справляет. Тоже, чать, тоскует, сердечный, по родимой сторонушке.
— Нет, всего она не знает. Она не перенесла бы в своем положении. Я теперь ношу мундир моего
полка и при встрече с каждым
солдатом моего
полка, каждую секунду, сознаю в себе, что я не смею носить этот мундир.
— Это 2-й батальон М.
полка? — спросил Праскухин, прибежав к месту и наткнувшись на
солдата, который в мешке на спине нес землю.
Вы подходите к пристани — особенный запах каменного угля, навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных предметов — дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. — кучей лежат около пристани;
солдаты разных
полков, с мешками и ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом —
солдатами, моряками, купцами, женщинами — причаливают и отчаливают от пристани.
— Perforatio pectoris… [Прободение грудной полости.] Севастьян Середа, рядовой… какого
полка?….. впрочем, не пишите: moritur. [Умирает.] Несите его, — сказал доктор, отходя от
солдата, который, закатив глаза, хрипел уже………..
Он подошел сначала к павильону, подле которого стояли музыканты, которым вместо пюпитров другие
солдаты того же
полка раскрывши держали ноты, и около которых, больше смотря, чем слушая, составили кружок писаря, юнкера, няньки с детьми и офицеры в старых шинелях.
— Как же! очень буду слушать, что Москва [Во многих армейских
полках офицеры полупрезрительно, полуласкательно называют
солдата Москва или еще присяга.] болтает! — пробормотал поручик, ощущая какую-то тяжесть апатии на сердце и туманность мыслей, оставленных в нем видом транспорта раненых и словами
солдата, значение которых невольно усиливалось и подтверждалось звуками бомбардированья.
— В роту идем из губерни, — отвечал
солдат, глядя в сторону от арбуза и поправляя мешок за спиной. — Мы вот, почитай что 3-ю неделю при сене ротном находились, а теперь вишь потребовали всех; да неизвестно, в каком месте
полк находится в теперешнее время. Сказывали, что на Корабельную заступили наши на прошлой неделе. Вы не слыхали, господа?
Старший Козельцов, встретив на улице
солдата своего
полка, с ним вместе направился прямо к 5-му бастиону.
Идет
полк с музыкой — земля под ним дрожит и трясется, идет и бьет повсюду врагов отечества: турок, немцев, поляков, шведов, венгерцев и других инородцев. И все может понять и сделать русский
солдат: укрепление соорудить, мост построить, мельницу возвести, пекарню или баню смастерить.
Носи портянки, ешь грубую солдатскую пищу, спи на нарах, вставай в шесть утра, мой полы и окна в казармах, учи
солдат и учись от
солдат, пройди весь стаж от рядового до дядьки, до взводного, до ефрейтора, до унтер-офицера, до артельщика, до каптенармуса, до помощника фельдфебеля, попотей, потрудись, белоручка, подравняйся с мужиком, а через год иди в военное училище, пройди двухгодичный курс и иди в тот же
полк обер-офицером.
— Ты того, Петруха… ты не этого… не падай духом. Все, брат, надо переносить. У нас в
полку тоже это случилось. У нас раз этого ротмистра разжаловали в
солдаты. Разжаловали, пять лет был в
солдатах, а потом отличился и опять пошел: теперь полицеймейстером служит на Волге; женился на немке и два дома собственные купил. Ты не огорчайся: мало ли что в молодости бывает!
— Гето, братец ты мой, я сейчас рассказываю… Был у нас случай, когда я служил в Темрюкском
полку. Поручик фон Зоон, — его
солдаты звали «Под-Звон», — так он тоже однажды в собрании…
— Если вы будете бить
солдат, я на вас подам рапорт командиру
полка.
Смотр кончался. Роты еще несколько раз продефилировали перед корпусным командиром: сначала поротно шагом, потом бегом, затем сомкнутой колонной с ружьями наперевес. Генерал как будто смягчился немного и несколько раз похвалил
солдат. Было уже около четырех часов. Наконец
полк остановили и приказали людям стоять вольно. Штаб-горнист затрубил «вызов начальников».
— Лукавый старикашка, — сказал Веткин. — Он в К-ском
полку какую штуку удрал. Завел роту в огромную лужу и велит ротному командовать: «Ложись!» Тот помялся, однако командует: «Ложись!»
Солдаты растерялись, думают, что не расслышали. А генерал при нижних чинах давай пушить командира: «Как ведете роту! Белоручки! Неженки! Если здесь в лужу боятся лечь, то как в военное время вы их подымете, если они под огнем неприятеля залягут куда-нибудь в ров? Не
солдаты у вас, а бабы, и командир — баба! На абвахту!»
Когда гвардейские
полки прибыли в Петербург и подошли церемониальным маршем к Зимнему дворцу, все офицеры получили в награду за поход третное жалованье, а
солдаты по рублю; конногвардейскому
полку, как отбившему французское знамя в битве, пожалован георгиевский штандарт. Георгиевские кресты были даны великому князю Константину Павловичу, Багратиону, Милорадовичу, Дохтурову и другим генералам. Кутузов за все время похода получил Владимира I степени и фрейлинский вензель для дочери.
Пост этот был занят ротою Преображенского
полка под командою Граве. Великий князь объявил
солдатам и офицерам этой роты, что император Александр скончался в Таганроге, и что теперь обязанность каждого — присягнуть новому императору Константину Павловичу, законному наследнику русского престола.
Со слугою, отправились они в столицу, остановились на Ямской, на постоялом дворе, наняли угол за перегородкой, отыскали писца,
солдата архангелогородского, пехотного
полка Мохова, который на гербовом двухкопеечном листе написал просьбу, и, отслужив молебен, отправились в корпус, на Петербургскую сторону.
При этом ему невольно припомнилось, как его самого, — мальчишку лет пятнадцати, — ни в чем не виновного, поставили в
полку под ранцы с песком, и как он терпел, терпел эти мученья, наконец, упал, кровь хлынула у него из гортани; и как он потом сам, уже в чине капитана, нагрубившего ему
солдата велел наказать;
солдат продолжал грубить; он велел его наказывать больше, больше; наконец, того на шинели снесли без чувств в лазарет; как потом, проходя по лазарету, он видел этого
солдата с впалыми глазами, с искаженным лицом, и затем
солдат этот через несколько дней умер, явно им засеченный…
Читатель, вероятно, и не подозревает, что Симонов был отличнейший и превосходнейший малый: смолоду красивый из себя, умный и расторопный, наконец в высшей степени честный я совершенно не пьяница, он, однако, прошел свой век незаметно, и даже в
полку, посреди других
солдат, дураков и воришек, слыл так себе только за сносно хорошего
солдата.
— А вот что такое военная служба!.. — воскликнул Александр Иванович, продолжая ходить и подходя по временам к водке и выпивая по четверть рюмки. — Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник министерства иностранных дел, но когда в двенадцатом году моей матери объявили, что я поступил
солдатом в
полк, она встала и перекрестилась: «Благодарю тебя, боже, — сказала она, — я узнаю в нем сына моего!»
Дело кончилось разжалованием в
солдаты, с лишением прав и ссылкой на службу в один из пехотных армейских
полков, да и то еще по особенной милости.
Вследствие просьбы кредиторов, правительство присудило отдать старика Яковкина, еще стройного и ловкого, в
солдаты. Ему забрили лоб и определили на службу в полевые
полки. В то время, когда отец тянул тяжелую солдатскую лямку, сыну его часто приходило на мысль явиться к светлейшему князю и получить с него должок, простиравшийся до пятисот рублей.
Из каждого
полка были выбраны лучшие старые
солдаты.
Он был записан
солдатом в гвардейский Семеновский
полк.
— В нижегородском пехотном
полку служит
солдатом, ваша светлость. А я, отец ты мой, не смел явиться к тебе, опасался… Да, наконец, услышал от одного проезжего офицера, что ты, государь, милостивый, принимаешь милостиво всех нас, бедных, решился и вот пришел к тебе, отец мой! Не оставь и меня, и отца моего…
Стоял уж там какой-то
полк,
Пришли еще
полки,
Побольше тысячи
солдатСошлось.
Если у вас нет в жизни особой специальности, вступайте в военную службу, сближайтесь с
солдатом, влияйте на него, старайтесь в
полках заводить кружки, тайные общества, а главное — имейте в виду
солдата.
Между тем студенты снова собрались на университетском дворе. Когда они подходили к цели своего путешествия, то увидели, что на площади, между университетом и академией, уже был отряд жандармов. За университетом тоже стояли
солдаты, спешно вызванные из казарм Финляндского
полка.
Только вдруг все
солдаты, которых в
полку, конечно, бывает довольно много, увидали, что по стенам ходило одно окровавленное привидение, да-с, да-с, все!
Во все время службы майора в
полку она не без труда достигла только одного, чтобы майор не гасил на ночь лампады, которую она, на свои трудовые деньги, теплила пред образом, а днем не закуривал от этой лампады своих растрепанных толстых папирос; но удержать его от богохульных выходок в разговорах она не могла, и радовалась лишь тому, что он подобных выходок не дозволял себе при
солдатах, при которых даже и крестился и целовал крест.
И этого мало, но все
солдаты, которых, опять упоминаю, в
полку бывает довольно много, и офицеры почувствовали, что это окровавленное привидение пожало им руки.
— Хорошо, брат, укрепляет. Вот бы у вас в
полку ввести что надо, — крикнул он убеждающе и кротко, чтобы не испугать, не подозревая, что
солдат считает его просто сумасшедшим.
Ясно слышно, как из-за угла здания, справа, выходят
солдаты, целый
полк, и проходят мимо окна.
— Смирр-но! — загремел фельдфебель. В подтянувшееся каре вошли ефрейторы и батальонный командир, майор — «Кобылья Голова», общий любимец, добрейший человек, из простых
солдат. Прозвание же ему дали
солдаты в первый день, как он появился перед фронтом, за его длинную, лошадиную голову. В настоящее время он исправлял должность командира
полка. Приняв рапорт дежурного, он приказал ротному...
Служба в
полку приучила меня к дисциплине, к солдатской обстановке, жизнь бурлацкая да бродяжная выбросила из моего лексикона слова: страх, ужас, страдание, усталость, а окружающие
солдаты и казаки казались мне скромными институтками сравнительно с моими прежними товарищами, вроде Орлова и Ноздри, Костыги, Улана и других удалых добрых молодцев.
И до того ли было! Взять хоть
полк. Ведь это был 1871 год, а в
полку не то что
солдаты, и мы, юнкера, и понятия не имели, что идет франко-прусская война, что в Париже коммуна… Жили своей казарменной жизнью и, кроме разве как в трактир, да и то редко, никуда не ходили, нигде не бывали, никого не видали, а в трактирах в те времена ни одной газеты не получалось — да и читать их все равно никто бы не стал…
Утром я пошел искать какого-нибудь места, перебегая с тротуара на тротуар или заходя во дворы, когда встречал какого-нибудь товарища по
полку или знакомого офицера —
солдат я не стеснялся,
солдат не осудит, а еще позавидует поддевке и пальтишку — вольный стал!
Так прекрасно встретили меня в
полку, и никто из прибывших со мной
солдат не косился на это: они видели, как провожали меня в Саратове, видели, как относился ко мне начальник эшелона, и прониклись уважением после того, когда во Млетах я спустился со скалы.